Ружья, которые не стреляли
Олег Климков

В 1856 году в Париже был заключен мирный договор, положивший конец Восточной войне (мы ее знаем больше как Крымскую). Он лишал Россию права содержать военный флот на Черном море, а также крепости и арсеналы на его побережье. В России этот мир воспринимался как пощечина, как национальный позор. Никогда ни до того, ни после, вплоть до Брестского мирного договора 1918 года, страна подобного унижения не испытывала…

Что мы помним об этой войне? Сразу всплывает в голове Левша, в уста которого Лесков вложил бессмертное «Англичане-то ружья кирпичом не чистят!», во-вторую очередь — нехватка тех самых нарезных ружей в армии, в третью — отсутствие паровых судов в российском флоте.
И рисуется в воображении ужасающая картина: огромная союзная англо-французская армада, закрывающая горизонт дымами чуть ли не броненосцев, высаживает в Крыму необозримую армию. Падают русские солдаты и матросы, сраженные винтовочными залпами с недосягаемой для их «самого тяжелого и неудобного из всех ружья» (это не я говорю, это Ф. Энгельс) дистанции. И начинаешь радоваться: да ведь не так уж плохо, с учетом названных причин, закончилась война для России…
Ну а теперь давайте эту картинку поправим. Потому что она очень далека от действительности.
Вышеупомянутые причины родились из необходимости срочно дать объяснение: как случилось, что, имея миллионную армию и мощный военный флот, в войне на собственной территории страна потерпела поражение? Почему черноморские моряки топили собственные суда в гавани Севастополя и шли умирать на суше? Кто в этом виноват и что с ним надо сделать?
Честного ответа император Александр II своим подданным дать не мог.
«Наше несчастье в том, что мы не можем сказать стране, что эта война была начата нелепым образом, благодаря бестактному и незаконному поступку, — занятию княжеств, что война велась дурно, что страна не была к ней подготовлена, что не было ни оружия, ни снарядов, что все отрасли администрации плохо организованы, что наши финансы истощены, что наша политика уже давно была на ложном пути и что все это привело нас к тому положению, в котором мы теперь находимся. Мы ничего не можем сказать, мы можем только молчать». Этот ответ императрицы Марии Александровны, процитированный Е. В. Тарле в работе «Крымская война», после весьма откровенного разговора занесла в свой дневник ее фрейлина А. Ф. Тютчева.
Сказать это своему народу означало начать в стране революцию. На такое, даже при всей ненависти к помещичье-бюрократическому сословию, Александр II пойти не решился.
И родилась следующая конструкция. Да, мы проиграли войну. Проиграли, потому что наш противник владел более совершенным оружием, которого у нас не хватало, и из-за этого мы несли огромные потери, и более совершенными кораблями, которых у нас тем более не хватало (что было до некоторой степени правдой), что не дало нам возможности разгромить врага на море. Но наши солдаты, матросы и офицеры воевали отлично (и это было правдой), сделав все, что могли, при некоторых недочетах высшего армейского командования (и это правда, но сильно смягченная). Мы проиграли войну, но проиграли ее с честью. Мы учтем все это и исправим. Мы снова станем ведущей мировой державой. Мы вернем Андреевский флаг на рейд Севастополя.
В то тяжелое для страны время Александр II сказал то, что был должен. И русский народ это принял. Слишком тяжелым оказался удар.
Четверть века правления Николая I были как сон. В этом сне Российская империя была величественна, ее армия — могуча и непобедима. Четверть века Россию уважали и боялись во всем мире — от Персии до Америки. Не знаю, правда, чего было больше — страха или уважения…
И такое пробуждение — под грохот взрываемых укреплений Севастополя, под надменные речи австрийских вельмож, еще недавно благодарно целовавших руки русским генералам, а ныне с видом победителей России восседающих в залах Парижского конгресса, — такое пробуждение оказалось невыносимым.
Только вот дело не ограничивалось нехваткой винтовок и паровых судов.
Начнем с того, что большая часть французской армии нарезного оружия не имела. Стержневые штуцера Тувенена, от принятия на вооружении которых в России отказались ввиду многочисленных недостатков, имелись только у стрелковых батальонов, у остальных — ударные гладкоствольные ружья, практически точная копии которых были на вооружении в русской армии.
Лучше всего были оснащены британцы. Принятая после конкурса в 1852 году на вооружение винтовка под пули системы Минье, выпуск которой был налажен на оружейном заводе в Энфилде, считалась на тот момент лучшей в мире. Однако благодаря традиционному консерватизму британского военного командования лишь половина солдат получила нарезное оружие, у остальных были все те же гладкоствольные мушкеты.
Теперь давайте пофантазируем. Представим, что Николаю I удалось переломить консерватизм высших военных чинов, считавших что введением «сего ружья сделают совершенно противное тому, что надобно (ибо и ныне уже пехота наша без меры и надобности стреляет), что привычку сию надобно бы извести в войсках, а не усиливать оружием, дающим способ к сему; что у нас с сим ружьем войска перестанут драться, и не достанет никогда патронов» (Дневник Н. Н. Муравьева). Представим, что вся русская армия получила нарезные ружья новейшей и лучшей на тот момент системы Минье, с пулями, предложенными лично Николаем I в 1851 году. Не так уж фантастично, учитывая что Комитет по улучшению ружей и штуцеров работал не прерываясь с 1831 года.
Что бы это изменило?
Ничего.
Войска в первую очередь готовили не к войне — их готовили к смотрам.
Д. В. Давыдов писал в своих «Воспоминаниях о цесаревиче Константине Павловиче»: «Глубокое изучение ремешков, правил вытягивания носков, равнения шеренг и выделывания ружейных приемов, коими щеголяют все наши фронтовые генералы и офицеры… служит для них источником самых высоких поэтических наслаждений. Потому и ряды армии постепенно наполняются… грубыми невеждами, с радостью посвящающими всю свою жизнь на изучение мелочей военного устава; лишь это знание может дать полное право на командование различными частями войск, что приносит этим личностям значительные беззаконные материальные выгоды, которые правительство, по-видимому, поощряет. <…> Эти бездарные невежды… полагают в премудрости своей, что война, ослабляя приобретенные войском в мирное время фронтовые сведения, вредна лишь для него. Как будто бы войско обучается не для войны, но исключительно для мирных экзерциций на Марсовом поле». И дальше идут поистине пророческие строки: «Грустно думать, что к этому стремится правительство, не понимающее истинных требований века, и какие заботы и огромные материальные средства посвящены им на гибельное развитие системы, которая, если продлится надолго, лишит Россию полезных и способных слуг. Не дай Боже убедиться нам на опыте, что не в одной механической формалистике заключается залог всякого успеха».
Это писал современник Николая I, прошедший не одну войну. А вот что говорит генерал А. М. Зайончковский, крупнейший военный теоретик дореволюционной России, участник Русско-Японской войны, отмеченный за храбрость золотым оружием, в своей работе «Восточная война 1853–1856 годов»: «…унтер-офицеры… учили нижних чинов тому, что требовалось на смотрах, т. е. маршировке, стойке и ружейным приемам. Хотя правила „рекрутской школы“ и предписывали начинать обучение рекрута „с развития его понятия вообще и с детального ознакомления с ружьем, заставляя собирать и разбирать его по частям“, но в действительности это правило никем не исполнялось… Стрельбе никогда не учили толком, систематически; назначенный для этого порох не употребляли по назначению, а топили в воде, раздаривали знакомым помещикам или продавали жидам… Для обучения стрельбе на каждого пехотного и драгунского солдата до 1853 года отпускалось всего по 10 боевых патронов в год, и только с 1853 года был увеличен отпуск боевых патронов для частей, вооруженных Литтихскими штуцерами, до 200, а для прочих — до 15 патронов в год. Бою на штыках полагалось обучать во всей армии только одних застрельщиков… В одиночном образовании кавалериста… важную роль играли пешая выправка, ружейные приемы и маршировка… Увлечение пешим строем в кавалерии иногда доходило до того, что целые кавалерийские дивизии усиленно обучались пешему стрелковому ученью и старательно строили кучки против кавалерии (курсив мой. — О. К.)… Аванпостной службе людей обучали с изумительной небрежностью, и незнание этого дела было заметно даже в старших офицерах наших легких полков. Офицеры не знали своих обязанностей и не понимали устава». Там же автор приходит к грустному выводу: «Тактическое устройство и образование иностранных армий было несравненно выше. Лучше вооруженные, лучше обученные стрельбе, они широко пользовались рассыпным строем. Французы около двадцати лет воевали с арабами и кабилами, и это сильно повлияло на развитие у них рассыпного строя и на придание должного значения огню. Они уступали нам в меткости стрельбы артиллерии и штуцерных, но превосходили в быстроте всех движений и атак и в умении применяться к местности. Англичане хотя в течение всей войны и отличались непомерной медленностью движений, но по стрельбе стояли также много выше наших войск». А в русской армии опыт Кавказского корпуса, единственного добившегося значительного успеха в войне (взятие турецкой крепости Карс), оставался для остальной армии совершенно неизвестным.
Но уж, наверное, наличие парового флота решило бы исход войны в пользу России? Фантазируем дальше! Представим, что весь Черноморский флот ходит у нас под парами.
А. Б. Асланбеков, командир парохода «Эльборус», записал в своем дневнике после совещания 9 сентября 1854 года: «Какой неувядаемый блистательный венок готовился Черноморскому флоту: 14 кораблей, 7 фрегатов и 10 пароходов хотели сразиться с 33 кораблями и 50 пароходофрегатами. С какой дивной,чудной памятью погреб бы себя в волнах Черного моря Черноморский флот!» Именно после этого совещания было принято решение об отказе от активных действий в открытом море.
Читатель! Паровые линейные корабли и фрегаты того времени, в сущности, оставались теми же по конструкции и назначению, что и парусные, имея лишь возможность некоторое время двигаться на ненадежном и не слишком совершенном вспомогательном паровом двигателе. Как и на суше, тактические построения и приемы флотов по сути оставались неприкосновенными с конца XVIII века. При более-менее равном соотношении сил или даже некотором превосходстве противника можно не сомневаться, что Черноморский флот принял бы вызов французов и англичан в открытом море. Но силы были слишком неравны. Никто не планировал сражений на черноморском театре военных действий против флота двух сильнейших на тот момент в мире морских держав.
Откуда же вообще взялась англо-франко-турецкая армия в Крыму? А взялась она из Варны, куда французские и английские войска прибыли воспрепятствовать движению русской армии из Молдавии и Валахии к Стамбулу. Именно после того, как русские войска ушли из этих княжеств, после того, как русское высшее командование вопреки прямым указаниям императора Николая I фактически сорвало взятие турецкой крепости Силистрии, спасовав перед военно-политическим блефом австрийского правительства, — вот только после этого появилась возможность перебросить войска в Крым и перенести войну на нашу территорию.
Мы подходим к главной, на мой взгляд, причине поражения России в Крымской войне. «Не в плохом вооружении, не в отсталых тактических формах заключалась главная причина наших неудач, а в полном отсутствии руководителей войск, знакомых с тем, что предстояло им делать на войне» (А. М. Зайончковский. «Восточная война…»). Гвардейский полковник Георгий Чаплинский писал в своих «Воспоминаниях»: «Удивительная судьба трех наших больших сражений в Крыму: Альминского, Инкерманского и на Черной. В первых двух мы располагали большими преимуществами, в последних двух — какие-то роковые недоразумения в самом начале боя опутывают ход дела… во всех трех сражениях главнокомандующие находятся при войсках, но в распоряжении боем участия не принимают».
Как же получилось, что такие люди оказались на столь ответственных постах? Из какой преисподней они явились? Ответ — из общей системы. Из системы, когда выдавливается в отставку или на периферию любой, кто хоть в чем-то способен проявлять собственное мнение. Когда государственная бюрократия упорно презирает интересы отечественной экономики, а у чиновников отсутствует элементарная порядочность при исполнении своих непосредственных обязанностей. Когда у честных людей нет возможности выразить точку зрения, отличающуюся от точки зрения собственного начальника и цензурного комитета, готового подвергнуть редактированию «за опасные мысли» Священное писание (так, сведения о неблагополучном состоянии укреплений Свеаборга, одной из главных баз Балтийского флота, император Николай I получил из анонимного письма). Эта система отличалась страстным интересом ее членов к пополнению личного кармана за счет государства, лакированием действительного положения дел в отчетах, приверженностью самым консервативным и замшелым идеям — просто потому, что так выходило безопаснее. И искусным умением прикрывать собственную задницу от заслуженной порки толстыми пачками бумаг с подписями непосредственного начальства. Я опять позволю себе процитировать Чаплинского: «Вся забота… заключалась в том, чтобы в реляциях как можно лучше скрыть бестолковость хода сражения и страшные от этого последствия. Под прикрытием того, что Россию не надо пугать, в реляциях скрывались ошибки, принадлежавшие главнокомандующим и их ближайшим помощникам».
Когда один чиновник берет взятки за поставки шинельного сукна, качества, мягко говоря, ниже среднего, а другой пишет отчет, ретушируя ситуацию до полного ее искажения, когда дипломаты в своих докладах сообщают лишь то, что, по мнению их руководства, будет угодно прочесть императору (Генеральному секретарю ЦК, президенту…), а вся страна начинает жить по принципу «как бы чего не вышло» — тогда все, конец. Если на горло обществу накладывают удавку, чтобы оно помалкивало и не смело критиковать «защитников отечества» и «слуг народа», в конце-концов страна оказывается бессильной перед внешним врагом. Так было и будет — всегда и со всеми, вне зависимости от места и времени. Хоть в России, хоть в Китае. И в XIX веке и в XXI-м.


Впервые опубликовано: «Pride», № 1 (14) январь — февраль 2009