День первый


День второй

День третий

День четвертый

Вечер дня шестого

Утро дня седьмого

Вечер того же дня


   И опять Екатерина Михайловна проснулась до звонка будильника. Но сегодня она сразу распахнула глаза и взглянула на Птицу, непонятным образом занявшего-таки «ее» место у стены.
   — Какое низкое коварство! — подумала Екатерина Михайловна и коротко ткнула его локтем под ребра.
   Птица дернулся и открыл глаза, с трудом сфокусировался на Екатерине Михайловне и вопросительно на нее посмотрел.
   — Не спится? — с самым невинным видом спросила она.
   Птица с недоумением потер ребра, но притворству Екатерины Михайловны поверил.
   — Ага. Приснилось что-то. Бывает.
   Птица посмотрел на циферблат часов. Вставать было рано, а засыпать уже вроде как поздно. Словно украл сам у себя четверть часа жизни. Тем не менее он приподнял голову с подушки и с трудом повернулся к Екатерине Михайловне.
   — Ну, доброе утро…
   — Слушай, Птица, наверное, я должна была сразу спросить: у тебя много до меня женщин было? Мне, если честно, почти все равно, но вроде как в кино всегда спрашивают, да?
   — Тринадцать, — ответил Птица после короткого размышления и подсчета, — или двенадцать. Разница есть?
   — Есть, — ответила Екатерина Михайловна. — Лучше, чтобы было тринадцать.
   — Почему?
   — Ну, как ты не понимаешь? Лучше уж я окажусь четырнадцатой. Я суеверна немножко — не хочу тебе несчастья приносить, — она улыбнулась и прижала к себе голову человека, называвшего себя птицей. — Мы же будем жить долго и счастливо?
   — Тогда надо еще и умереть в один день. А это уже не так весело. Кстати, у немцев окончание сказок не столь фатально. Они говорят, что герои жили долго и счастливо и, если не умерли, то живы до сих пор. Такой открытый финал: то ли умерли, то ли не умерли.
   — Слушай, Птица, ты откуда все знаешь? Ты же начитаннее, чем я, а я все же филфак заканчивала, а не кулинарный техникум. Вот про тех же немцев — где ты это вычитал?
   Птица помолчал. Поискал машинально пачку сигарет на спинке дивана, взглянул на тикающие на стене часы, а потом вдруг нехорошо как-то улыбнулся и просто так, буднично сказал:
   — Года два назад мы одного немца в Зауралье ликвидировали. Вот вычитал в процессе подготовки. Иногда наталкиваешься на разные неожиданные сведения, а они запоминаются лучше всего, как назло. Хочешь, про немецкую классическую философию расскажу?
   — Нет, спасибо. И что, помогают тебе такие знания в работе?
   — Не замечал. Но ведь и мешать не должны, признайся.
   — Признаюсь. А теперь давай вставать, — Екатерина Михайловна за несколько секунд до звонка успела вытащить из-под подушки сотовый и выключила будильник, не успевший даже заиграть — только дрогнувший в руке виброзвонком. — Нас ждут великие дела!
   Она скинула с себя одеяло и, поднявшись, прошествовала в ванную. Буквально проплыла — красивая, невесомая, будто не из измятой постели вылезла, а вышла из пены, как боттичеллевская Венера. Почувствовала на своей спине взгляд и, поддавшись искушению, словно в танце, развернулась, не останавливаясь, на триста шестьдесят градусов, позволив Птице оценить не только каждую деталь ее тела, но также и пластику, и грацию. Одарила улыбкой и исчезла в дверном проеме.
   А потом они завтракали тем же самым пловом и смотрели телевизор, вещающий какую-то жизнерадостную утреннюю чушь, обменивались незначительными репликами и заваривали по науке чай с кусочками каких-то экзотических фруктов (пять минут при семидесяти градусах). Потом взгляд Екатерины Михайловна случайно упал на часы, и она только руками всплеснула — на работу она уже не просто опаздывала, а совершенно точно и безнадежно опоздала.
   — Подъем! — она выплеснула недопитый чай в раковину, чтобы не оттирать потом въевшуюся в фарфор заварку, и потащила Птицу в коридор. — Давай-давай, быстрее! Мне ведь еще машину прогревать.
Впрочем, машину Екатерина Михайловна прогрела скорее номинально. Вырулила из своего двора, витиевато ругая коммунальные службы района, повернула на улицу и лишь потом спохватилась:
   — Слушай, Птица, а тебе-то сейчас самому куда нужно?
   — Я сегодня свободен, — улыбнулся Птица, — можно сказать, что у меня методический день и я занимаюсь самоподготовкой.
   — И что, действительно будешь заниматься? — ехидно спросила Екатерина Михайловна.
   — Буду, — всерьез ответил Птица, — сейчас в фитнес-центр, потом почитаю что-нибудь классическое по теме — Форсайта того же, например, а затем лягу пораньше — не выспался я сегодня. Во многом благодаря тебе, кстати.
   Екатерина Михайловна задумалась о перспективах собственного дня. Обзвон клиентов, оперативка, пасьянс «Косынка», обед, опять обзвон клиентов. Такая рутина не могла не удручать.
   — Знаешь, Птица, — сказала наконец она, — ты замечательный человек, но непосредственно сейчас я просто тебя ненавижу.
   Птица промолчал. Очевидно, понял, за что удостоился вдруг луча ненависти, и всерьез не воспринял, только улыбался всю оставшуюся дорогу. А оставалось той дороги не так уж и много — попросил притормозить у неприметной арки и, чмокнув Екатерину Михайловну в щечку, вылез из машины.
   — Ты тут живешь рядом? — спросила Екатерина Михайловна, но в ответ удостоилась лишь неопределенного пожатия плечами. Впрочем, на большее она и не рассчитывала. Был, конечно, еще другой вопрос, который Екатерине Михайловне очень хотелось задать, но сделать этого она не успела. Да и не сильно расстраивалась по этому поводу. Потому что знала: обязательно придет.
   Придя на работу, Екатерина Михайловна сделала вещь, которую ее коллеги не заметили и потому не оценили. Она удалила со своего компьютера все игры: три пасьянса, сапера и еще пару тайм-киллеров. Нет, она, конечно же, знала, что время так или иначе убивать придется, но на этот случай план уже был готов: Екатерина Михайловна твердо решила, что с сегодняшнего дня (семнадцатое сентября, пятница) она будет в свободные минуты усиленно читать. Все: от уже читанной когда-то давно классики до литературы современной. Поначалу хотела Екатерина Михайловна даже список себе составить, но вспомнила, как в школьные годы выдавали им на лето подобные списки литературы, обязательной к прочтению, и как она эти списки благополучно забрасывала куда подальше, и от подобной идеи отказалась.
   Вместо этого скачала она себе для начала пару пьес Шекспира и роман Форсайта «День Шакала» (потому что про наемного убийцу, да и Птица его упоминал).
   Впрочем, читать прямо сейчас она не стала — сначала нужно было работу работать. Екатерина Михайловна решительным движением (каким, должно быть, снимали в былые годы наброшенный пиджак девушки времен ударных комсомольских строек) смела в выдвижной ящик бумаги со стола и придвинула к себе телефон. Настроение у нее было бодрое, боевое.
   Может, из-за настроения, а может статься, что и просто повезло, но за полтора часа выполнила Екатерина Михайловна даже не обычную свою норму, но как бы не полторы. Зашла к главреду, порадовала, выслушала удивленную его благодарность, а от традиционного напутственного шлепка пониже спины неожиданно для себя самой уклонилась. Впрочем, и для него тоже неожиданно. Посмотрел на нее главный редактор и проворчал, что если это она не просто так, а из симпатий к суфражисткам, то он ее немедля уволит. Екатерина Михайловна кокетливо, совсем не по-суфражистски ему улыбнулась и грациозно выскользнула из кабинета.
   А в обеденный перерыв встретила Екатерина Михайловна в кафе свою старую, еще с институтских времен подругу — Лильку Тарасову. Отстояли вместе в недлинной очереди («Да, занимала она за мной, молодой человек! Спасибо вам большое!»), заказали вместе по стандартному бизнес-ланчу и к нему по мороженому и за едой разговорились. Выяснилось, что живет Лилька совсем рядом, через двор, а не встречались они потому, что ездят с разных остановок и ходят в разные магазины, а такие мелочи порой разделяют людей сильнее, чем горный хребет две реки. Как и Екатерина Михайловна, Лилька замуж так и не вышла (был у нее, правда, на счету гражданский брак, но и он закончился гражданским разводом). Поэтому жила она сейчас с мамой и двумя кошками и не слишком по этому поводу переживала. Ну, или переживала немного, но виду не подавала.
   Обменялись телефонами, договорились созваниваться, чтобы обедать вместе, Лилька обещала показать еще одно отличное кафе неподалеку, Екатерина Михайловна пригласили Лильку заходить в гости (у нее самой еще с давних пор с Лилькиной мамой отношения не складывались), потом поболтали на бессмертную тему «Видишь ли кого из наших? Нет, не вижу, а ты?», про работу в общих чертах, про погоду… А потом, уже на улице, перед тем как разойтись по своим офисам, Лилька взяла да и спросила ни с того ни с сего:
   — Кать, ты влюбилась что ли?
   — С чего ты взяла? — удивилась Екатерина Михайловна, но сама почувствовала, что покраснела и тем самым провалила всю конспирацию.
   — Да видно по тебе, — рассмеялась Лилька. — Ты же сияешь вся просто! Ладно, давай прощаться, потом все расскажешь, хорошо?
   — Хорошо, расскажу, — ответила Екатерина Михайловна, не забыв незаметно скрестить указательный и средний пальцы на левой руке: все рассказывать в ее случае было более чем непозволительной роскошью. Да и слишком уж невероятной получалась история, если честно.
   Подруги попрощались, и Екатерина Михайловна пошла в офис. Пошла неоправданно длинной дорогой, чтобы насладиться прекрасной осенней погодой и просто подышать, пусть и не слишком свежим, но натуральным, а не кондиционированным воздухом. По пути она как бы невзначай заглядывала в витрины, но смотрела не на выставленные там манекены с пришпиленными к ним объявлениями о сенсационных и не очень скидках, а на свое отражение в стекле. Никакого такого сияния она, естественно, не увидела (да и не рассчитывала увидеть, чего уж там), но отражениями осталась довольна. Настолько, что даже подумала, как стильно было бы написать дома на зеркале красным перманентным маркером «Своим отражением полностью удовлетворена!» и красиво расписаться. Екатерина Михайловна улыбнулась своей мысли и свернула в сторону магазина канцелярских принадлежностей.