День первый


День второй

День третий

День четвертый

Вечер дня шестого

Утро дня седьмого

Вечер того же дня


   Екатерина Михайловна честно не прикасалась к кастрюле с ферганским пловом до четверга, когда, вернувшись с работы, решила, что ждать дольше уже глупо, да и кормить человека недельной давности едой как минимум неприлично, а при худшем раскладе и для здоровья вредно. Поэтому она положила в тарелку хорошую порцию и поставила разогреваться в микроволновку. Через четыре минуты достала, поставила на стол и, налив стакан томатного сока, уже собралась приступить к трапезе, как в дверь постучали. Проворчав что-то неразборчивое, Екатерина Михайловна со стаканом в руке прошлепала в коридор и, не спросив: «Кто там?» (хотя стоило бы!), повернула ключ в замке.
   — Банг!
   Екатерина Михайловна едва не расплескала сок, а человек, назы¬вавший себя птицей, невозмутимо сдул с указательного пальца воображаемый дым после выстрела.
   — Никогда не открывай дверь, не посмотрев в глазок, — вдруг там злой убийца!
   — Ты и есть злой убийца! — возмутилась не пришедшая еще в себя Екатерина Михайловна.
   — Не-е-е… — рассмеялся в ответ Птица, — я добрый. А это у тебя едой пахнет? А то я как раз голодный как волк. Накормишь?
   — Накормлю. Разувайся, мой руки и на кухню. А подъездная дверь открыта была, что ли? Там же домофон?
   — Домофон? — рассмеялся Птица. — Который с кнопочками? Так это в лучшем случае от бомжей. В этом городе половина домофонов открывается стандартным кодом.
   — Каким кодом?
   — Звездочка, решетка, четыре, два, три. Впрочем, твой был из второй половины — не открылся.
   — И как ты вошел?
   — Просто. Замкнул провода в патроне над дверью, пробки в подъезде и выбило. Так что, может быть, завтра домофон придется заменить.
   — Слушай, Птица, — Екатерина Михайловна наполнила вторую тарелку пловом и налила сок в красивый стеклянный кувшин, — а почему бы тебе просто не набрать номер моей квартиры и не попросить впустить, а? Оно же проще, чем муниципальное имущество портить?
   Птица сел за стол и, одернув рукава теплого темно-серого свитера, покрутил в руке вилку.
   — В общем-то, ты права, Катя. Просто привычка. Наверное, вредная. Больше не буду.
   Он виновато улыбнулся и принялся за плов. Ел не спеша. Серьезно так ел, основательно. Тщательно пережевывая и смакуя каждый глоток.
   — Ой! — всплеснула руками Екатерина Михайловна. — У меня же вино есть французское!
   И, не дожидаясь ответа, полезла в холодильник за тяжелой зеленой бутылкой. Впрочем, Птица не возражал.
   Екатерина Михайловна разлила вино по красивым «гостевым» бокалам и поставила один перед Птицей.
   Он осмотрел в меру благородный напиток на просвет и провозгласил донельзя банальный тост за встречу.
   — На брудершафт? — предложила Екатерина Михайловна.
   — В общем-то, я и так не на вы, — ухмыльнулся Птица, но тем не менее протянул руку с бокалом вперед, навстречу ее руке.
   Во время брудершафта Екатерина Михайловна чуть сильнее, чем следовало бы, прижала свое предплечье к предплечью Птицы и узнала, что его рука под свитером хоть и не бугрится мышцами, но твердая и жилистая. Правильная рука. Мужская. Улыбнувшись, Екатерина Михайловна поднесла бокал к губам и, глядя в серые с зеленоватыми прожилками глаза человека, называющего себя птицей, сделала маленький, почти номинальный глоток.
   Впрочем, и этого глотка хватило, чтобы понять: вино было безнадежно кислым. Понял это и Птица.
   — Слушай, это вообще что за дрянь? — он взял бутылку и быстро изучил этикетку. — Божоле урожая прошлого года. Я даже спрашивать не буду, откуда оно у тебя и зачем. Но пить божоле можно только один день в году, если есть желание покорчить из себя гурмана. И знаешь что, Катя?
   — Что?
   — Сегодня точно не этот день.
   Брудершафт был испорчен. При других обстоятельствах Екатерина Михайловна, не мудрствуя лукаво, накидала бы в бокал банального рафинада, но перед гостем так позориться она, конечно, себе не позволила.
   — Ладно, не расстраивайся, — Птица посмотрел на наручные часы с противоударным спортивным корпусом. — Время детское, сейчас схожу куплю что-нибудь более «выпивабельное».
   — Может, не надо? Просто посидим, кино посмотрим, поболтаем?
   — Посидим. Посмотрим. И поболтаем, конечно. Но сперва я выйду и выпить куплю.
   Екатерина Михайловна даже не нашлась, что противопоставить такой целеустремленности. Да и не было сейчас у нее желания что-то противопоставлять, спорить… Хочет мужчина сходить в магазин — пусть идет. Кстати…
   — Птица!
   — Да, Катя?
   — Купи чего-нибудь сладенького к чаю.
   Проводив Птицу, Екатерина Михайловна открыла шкаф с дисками и начала выбирать фильм для дальнейшей культурной программы. Мелодрамы она отложила в сторону сразу, потом спрятала за стопку книг «Александра» и «Горбатую гору» и в конце концов остановила выбор на пиратском диске с французскими комедиями. Воткнула диск в DVD-плеер, а потом открыла шкаф и достала оттуда свое самое красивое, хотя и излишне откровенное платье. Краситься она не рискнула — времени у нее было не так уж много. Впрочем, поглядевшись в зеркало, Екатерина Михайловна собой осталась довольна, а это было немаловажно: как известно, понравиться себе гораздо труднее, чем кому бы то ни было.
   Птица вернулся через двадцать пять минут. Принес перевязанный золотистой ленточкой бисквитный торт и черный пакет со звякающими внутри бутылками. Оценил быстрым взглядом смену туалета и прошел на кухню.
   — Ну что, Катя, пила когда-нибудь настоящий шпионский коктейль?
   Птица выставил на стол мартини, бутылку водки и пакет грейпфрутового сока.
   — А можно, я сама разолью? — вызвалась Екатерина Михайловна — А вы… то есть ты торт пока нарежь, хорошо? Кстати! — вспомнила она вдруг знаменитую фразу из фильма про агента 007, — тебе смешать?
   — Смешивай, — безразлично разрешил Птица. — Или не смешивай. Там диффузия, так что разницы никакой.
   Сбитая с толку, Екатерина Михайловна поболтала все же для вида в фужере ложкой и протянула его Птице.
   — Угощайся.
   — Спасибо, — ответил Птица и пододвинул к Екатерине Михайловне блюдце с тортом. — Кстати, ты про кино что-то говорила, насколько я помню? Или так и будем сидеть на кухне, как последние диссиденты?
   Они прошли в комнату. Устроились на диване, поставив торт и бутылки на журнальный столик, включили фильм. Впрочем, за беседой ни Птица, ни Екатерина Михайловна на экран не смотрели, да и звук достаточно быстро убавили до состояния неразборчивого бубнения на заднем плане. Поговорили о работе: подробно о журнале Екатерины Михайловны и вскользь о деятельности Птицы («Да, у нас тоже оплата сдельная»), Екатерина Михайловна показала альбом с фотографиями из Турции, куда ездила в прошлом году в отпуск. Потом непонятным образом разговор перешел на английскую поэзию, и Птица читал наизусть Киплинга и Шекспира (ладно хоть в переводе, а не в оригинале, а то Екатерина Михайловна знала язык лишь в рамках своей далеко не элитной школы и не то что деталей — смысла бы, наверное, не уловила).
   В общем, хорошо поговорили. Екатерина Михайловна — достаточно замкнутый по характеру человек — даже не заметила за беседой, как время из детского внезапно перешло в разряд недетского. А вот Птица заметил. То ли потому, что за окном перестали тихо грохотать трамваи, то ли по погасшим на улице фонарям. Он посмотрел на часы и даже присвистнул:
   — Засиделся я, Катенька. Буду такси вызывать.
   И потянулся за сотовым телефоном.
   — Слушай, — решилась вдруг Екатерина Михайловна, — а что ты поедешь черт-те куда на ночь глядя. Давай у меня заночуешь?
   — У тебя? — оглядел комнату Птица. — У тебя ведь только один диван?
   — Вот и я о том же — покраснела Екатерина Михайловна. — Оставайся, а?
   — Вообще-то приличные девушки себе такого на первом свидании не позволяют…
   — Так ведь это уже третье.
   — Хорошо, — улыбнулся человек, называвший себя птицей, — убедила. Остаюсь.
   Они разложили диван и распаковали свежий комплект постельного белья с нарисованными божьими коровками. Птица лишь покачал головой, увидев такую красоту, но вслух, к счастью, ничего не сказал. Екатерина Михайловна зашла в ванную и там переоделась в легкую ночнушку. Смысла в этом, конечно, особого не было, она и так уже сегодня все возможные рамки приличия перешла, но сейчас она рассматривала тонкий батист как последний бастион добродетели (уж это-то я сама снимать точно не буду! Ему надо — пусть он и стягивает!).
   Протянула из коридора руку за угол и выключила свет. Затем сама вошла в темную комнату. Точнее не темную, а неосвещенную — световое загрязнение города даже через задернутые шторы заполнило ее слабым красно-желтым сиянием, в котором фигурка Екатерины Михайловны просматривалась, как ей показалось, не хуже, чем под софитами. Она подошла к дивану и взглянула на лежащего под одеялом Птицу.
   — Переляг.
   — Куда? — не понял он.
   — Оттуда, — возмутилась его непонятливости Екатерина Михай¬ловна. — У стенки мое место.
Она перебралась через сдвинувшегося Птицу и залезла под одеяло, стараясь сохранить ту дистанцию, которую позволяли его полутороспальные размеры. Впрочем… Она прекрасно знала, что будет дальше. Сейчас Птица как бы невзначай повернется на правый бок, приблизившись к ней, а спинка дивана не даст уйти от соприкосновения. А потом…
   Птица гибко потянулся, хрустнув суставами, и повернулся на правый бок, прижавшись к Екатерине Михайловне.